Разговор · Рене Арну

«Рене, я хотел спросить: за что тебя наградили этими медалями?»

Рене рассказал тебе свою военную историю, теперь ты удиви его своим героизмом.

«Я так понимаю, что Жанна-Мари многое для вас значила?»

«Тут тебе нечего понимать, — резко обрывает тебя он. — Ты не ее смерть расследуешь».

«Когда вас сфотографировали?»

«На Ревашольской ярмарке 91-го года в районе Фобур». Он поворачивается к морю. «Тогда устроили парад в честь именин нашего Льва, Гийома ле Мийона. И карабинеры маршировали в почетном строю».

«Хорошо, спасибо».

Он кивает.

«На фотографии ты счастливый. Улыбаешься».

«Это был самый счастливый день в моей жизни», — произносит он таким уверенным тоном, что места для сомнений не остается.

«Ну хорошо. Поговорим на менее деликатную тему, ладно?»

Его лицо неподвижно, как мраморная маска. Он ничего не отвечает.

«А что, обстоятельства ее смерти были какими-то... необычными?»

«Ну вот, начинается», — бормочет лейтенант себе под нос.

«Нет, вовсе нет, — отвечает он хриплым голосом. — Она умерла от пневмонии в своей постели в 79 лет. Это весьма... обычно».

«Что произошло между тобой, Гастоном и Жанной-Мари?»

«Мне было 22, когда я вернулся с юга, с Икейрийской операции короля Гийома, — и обнаружил свою любимую в объятьях этого червяка...»

Икейрийская операция — семилетняя военная кампания, в ходе которой армия сюзерена Гийома принудила жителей юго-восточной части Малого континента, совместно именуемых «племенами Икейра», объединиться под знаменем Ревашоля.

Он бросает на Гастона ненавидящий взгляд. «Тогда я вернул ее, но пока разбирался со своими проблемами...»

«Ты был как черная туча, душил радость жизни во всех, кто окружал тебя. Ты... — Гастон бросает быстрый взгляд в твою сторону, — ты мучал ее».

Черная туча? Это звучит до дрожи знакомо...

«Я... я...», — он глядит на свои башмаки, и его губы двигаются, но слов не расслышать.

«Те дни и воспоминания давно позади». Он кивает и смотрит на Рене с выражением, напоминающим сострадание.

Старый солдат ничего не говорит, но когда его взгляд скользит по лицу Гастона, ты замечаешь странное выражение его глаз.

Неужели это... вина?

«Я нашел вам новый буль». (Протянуть шар.)

Старый ветеран молча смотрит на снаряд для толкания ядра. Подняв на тебя глаза, он говорит, пытаясь сдерживаться: «Что это? Ты посмеяться над нами решил? Это не для петанка».

«Ну-ну-ну, не заводись, Рене. Я уверен, что офицер старался. Ведь в Мартинезе не найти магазина c булями».

«Мне очень жаль. Это лучшее, что я смог найти».

«Лучшее, да? — говорит он, осматривая шар. — Да это ведь даже не буль, это... Ладно, ты хотя бы попробовал исправить свою выходку. Считай, что исправил».

Он что-то бормочет себе под нос — кажется, целую плеяду ругательств.

«Вот именно. И я правда старался».

«Попытку оценивают по результату — а результата как раз и нет».

«Ладно, — берет он буль. — Ты попытался исправить то, что натворил. Это уже чуть лучше, чем ничего».

«Других булей у меня для вас нет. Берите, что дают».

«Вот как, значит? — мужчина медленно кивает, резко выдыхает и берет шар. — Ну хорошо. Ты хотя бы попытался исправить свою выходку. Считай, что все в порядке».

«Рене, я нашел твою будку».

«Да, профсоюз дебардёров платит мне, чтобы я сторожил там по ночам, — он опускает глаза. — Но политика тут ни при чем, так и знай».

«Я старый человек и все равно мало сплю по ночам... а денег не хватает, так что...» — добавляет он со слабым вздохом.

Почему-то он считает, что должен оправдываться.

«Все ясно, спасибо». (Подвести итоги.)

«Да, да. Как я сказал, — повторяет он, — я все равно не буду спать, так что посмотрю, что и как. Буду глядеть в оба».

«Ты должен был видеть хоть что-то в ночь убийства. Твоя будка смотрит прямо во двор».

«Ага, — кивает он. — Вот только в ту ночь я не работал. Я с прошлого понедельника в отпуске на две недели».

«Погоди, а с чего это ты вдруг в отпуске?»

«Это личное, — отвечает он с достоинством. — К твоему расследованию это не относится».

«Видите ли, Рене скорее помрет, чем признает, что ему нужен доктор, а тем более, боже упаси, пойдет по врачам. Настоящий мужик! Все должен перенести на ногах».

«Все со мной хорошо, черт тебя дери! Не лезь не в свое дело! — взрывается он и хватается за грудь. — Ничего у меня нет, просто с кофе надо притормозить».

Это сердце.

«А кто тебя в ту ночь подменял?»

«Никто. Будка с того понедельника стоит пустая». Рене вдруг кажется тебе очень старым и усталым. «Других охранников нет. Только я».

«Никто не охранял площадку с контейнерами с прошлого понедельника?»

«Да, — кивает он, а потом нехотя продолжает, — на самом деле, это не проблема... то есть...»

«Слушайте, — вмешивается его партнер, — На площадке с контейнерами на самом деле не нужен сторож. До Рене там его и не было — господин Клэр построил эту будку специально для него. Она, в общем-то, декоративная».

«То есть все равно, сидишь ты там или нет?»

«Одной вероятности, что там кто-то может быть, достаточно, чтобы отвадить злоумышленников», — пытается спорить он.

«Эврар придумал эту работу для Рене. Он знает, что на почетную пенсию королевского карабинера не прожить, особенно с ПТСР. „Солдат в орденах, который собирает бутылки, — это позор для всего нашего района”, — его слова».

«Рене должен собирать ренту за свои услуги, инвестировать прибыль, нанять еще несколько человек, расшириться и повторить. Работа за зарплату — это тупик».

«Да, да, да, — раздраженно отмахивается старый карабинер. — Мы можем уже покончить с разговором о моей будке?»

Он не собирается становиться предпринимателем.