Разговор · Дезертир

«Надеюсь, она явится. Я тоже посвятил жизнь социально-экономическому учению Мазова».

«И напрасно». Он на мгновение опускает веки, прикрывая черные глаза. «Материальная база для восстания разрушена, рабочий класс предал и человечество, и себя...»

«Шанс, который история давала на революцию, упущен. Она больше не вернется. Как бы я ни старался, что бы я ни делал».

Так вот почему он стал дезертиром.

«Единожды дезертир — всегда дезертир».

«Я сделал все, что было в человеческих силах. А вы что сделали?»

«Мы спасаем человеческие жизни. Помогаем людям выживать вне зависимости от их идеологических убеждений. День за днем».

«Выживать?» Старик сплевывает в погасший костер. «А ради чего?»

Не говорить это вслух.

«А что я вообще могу сделать?» Старик оглядывается по сторонам в приступе замешательства.

И что же он сделал? Возможно, признание снимет груз с его плеч...

Сейчас не время, чтобы давить.

Старик в замешательстве оглядывается по сторонам. «А что я вообще могу сделать? Что...»

«И что же ты сделал?»

«Да, что? Чтобы начать с начала...» Лейтенант делает шаг вперед. «Раздуть пламя?»

«Пламя погасло. Нечего раздувать». Старик смотрит сквозь лейтенанта, моргая черными глазами. «От нашего мира и от нашей мечты ничего не осталось».

«Я просто скорбел». Он смотрит сквозь тебя. А потом снова моргает.

«Девчушки Революции?»

«Всегда...»

«Девчушка Нация слишком уж сильна».

«Нет. Это топорная критика». Он на мгновение опускает веки, прикрывая черные глаза. «Материальная база для восстания разрушена, рабочий класс предал и человечество, и себя...»

«Боюсь, ее больше нет».

«Материальная база для восстания разрушена, — кивает он, на мгновение прикрывая черные глаза. — Рабочий класс предал и человечество, и себя...»

«История не дает гарантий. Но революция все еще возможна».

«Нет». Он на мгновение опускает веки, прикрывая черные глаза. «Материальная база для восстания разрушена, рабочий класс предал и человечество, и себя...»

«Я больше не смею мечтать».

«Это хорошо». Он на мгновение опускает веки, прикрывая черные глаза. «Материальная база для восстания разрушена, рабочий класс предал и человечество, и себя...»

«Я пришел оттуда». (Указать в сторону большой земли.) «Уверяю тебя, народ ничего подобного не планирует».

«Я не глупец». Он на мгновение опускает веки, прикрывая черные глаза. «Я знаю, что материальная база для восстания разрушена. Рабочий класс предал человечество...»

«Все женщины — предательницы».

«Женщины гораздо легче поддаются очарованию буржуазных ценностей». Он на мгновение опускает веки, прикрывая черные глаза. «Материальная база для восстания разрушена, рабочий класс предал и человечество, и себя...»

«Я видел, как обстоят дела. Там настоящая пороховая бочка. Все еще может получиться».

«Не может». Он на мгновение опускает веки, прикрывая черные глаза. «Материальная база для восстания разрушена, рабочий класс предал и человечество, и себя...»

«Я видел, как обстоят дела». (Покачать головой.) «Сила капитала слишком велика. Богачи отлично организованы».

«И у них есть вы». Он на мгновение опускает веки, прикрывая черные глаза. «Материальная база для восстания разрушена, рабочий класс предал и человечество, и себя...»

«Кого ее?»

«Всегда ждал. Всегда...»

Из кафетерия «Танцы в тряпье» выходят двое полицейских. Сателлит-офицер Жан Викмар рассматривает огромные, нарисованные темно-красным мазутом для правительственного транспорта буквы на мозаике площади.

Патрульный офицер Жюдит Мино указывает на запад. «Рыбацкая деревня...» Она бросает взгляд на часы. «Встреча через 15 минут. А идти туда 10».

Полицейские уходят, оставляя позади все еще пахнущую нефтью надпись. «ОДНАЖДЫ Я ВЕРНУСЬ К ТЕБЕ».

Наступает утро. По рю-де-Сен-Гислен снует народ, газовые фонари уже погасли. Вдали от моря, в Джемроке, на улицах толпится рабочий люд: мужчины, женщины, дети — все куда-то спешат, пересекая один грязный переулок за другим. Становится теплее. Над 41-м участком собираются плотные кучевые облака.

День близится к вечеру. Люди возвращаются домой по рю-де-Сен-Гислен, скоро зажгутся фонари. Вдали от моря на улицах толпится рабочий люд: мужчины, женщины, дети. Уличные торговцы и мигранты. Температура стабильная. Над 41-м участком собираются плотные кучевые облака.

Опускается вечер. На рю-де-Сен-Гислен загораются водородные уличные фонари, отбрасывая черные тени. Вдали от моря запутанная сеть улочек кажется абсолютно черной — просто череда неосвещенных закоулков. Холодает. Над 41-м участком собираются плотные кучевые облака.

«И чем ты занимался все это время?»

«Даже не знаю, как это назвать».

«Жестокая жизнь. Отвратительная. Человек не должен так жить, но мне пришлось...» Его лицо искажается от боли. «Я не мог просто забыть обо всем. Не мог просто забыть то, что видел».

«Вот это стойкость».

«Это срок всей моей жизни».

«Это очень долго. Человек не должен так жить...» Его лицо искажается от боли. «Но я не мог просто забыть то, что видел».

«И как тебе удавалось выживать все это время?»

«А как все выживают?» Он смотрит на свои изношенные беговые кроссовки. «Воровал я».

Минуточку...

«Это был твой выбор. Ты мог стать самозанятым. Разработать систему».

«Ты несешь бред и чушь. Все крадут и овощи, и припасы. Собачья жизнь...» Он снова кашляет и кладет руку на живот...

«Как ваше здоровье, господин Дрос?»

«Я с зимы кашляю кровью. Свекольного цвета. И в кале тоже кровь...»

Он и вправду выглядит слишком хилым и тощим для своего возраста. На вид ему скорее 75, а не 65. Проблемы с набором веса могут быть следствием раковой опухоли.

«РГМ может предоставить медицинскую помощь. Вам нужен уход».

«Мне нужно умереть». Его губы растягиваются в насмешливой улыбке. «У вас нет медицинского оборудования, только оружие. Это все, что вам выдают, — игрушечные пистолетики».

У тебя еще есть друамин.