Разговор · Дезертир

Он следит за твоими движениями. Винтовка оказывается неожиданно легкой. Ствол тут и там залатан изолентой и проволокой.

Винтовка все еще хранит тепло его сухих рук. Но металл холоден как лед. Это оружие несколько раз переделывали.

«Все верно, это „Триангонг”. Сделано в Синьяо».

«Это необязательно должна быть „Белль-Маграв”...» Лейтенант не сводит со старика глаз. «Мы всего лишь высказывали догадки».

Баллистика не исключает «Триангонг».

«Она может быть сделана хоть в Шанти-Шанти. Главное, что стреляет гильзовыми пулями».

«Эта винтовка многое повидала. Можно даже сказать, настроена под конкретного человека. Похоже, этим оружием долго и часто пользовались, так ведь?»

Старик не отвечает. Ветер слегка колышет полы его непромокаемого плаща.

«Парень кучу народу из этого замочил, да?»

Старик медленно моргает. По его телу проходит странная дрожь, он переносит вес на левую ногу и не говорит ни слова.

«Винтовку несколько раз ремонтировали и модифицировали».

«Интересно, сколько ей лет».

Старик не отвечает. Просто смотрит прямо перед собой.

«Похоже, старье».

«Вещи изнашиваются, если за ними не следить».

«Это „Триангонг”. Производство Синьяо».

Изучить внимательней.

Винтовка в довольно убогом состоянии — как костыль, который повидал слишком много дорог. На ореховом прикладе вырезаны иероглифы.

Надпись гласит: «„Триангонг”, 4,46 мм. Коммуна Синьяо. За Сафр — и за все человечество».

Осмотреть основание рукояти.

На дне выжжено по-весперски: «„Триангонг”, 4,46 мм. Сделано в Синьяо».

Я знаю серейский?

Это упрощенный серейский. Ты лишь интуитивно догадываешься о смысле слов. Знаю серейский — это слишком сильное заявление.

(Шепотом.) «Ким, я знаю серейский».

«И что здесь написано?» — с сомнением в голосе спрашивает он.

«За Сафр — и за все человечество».

«Так эти мелкие нам и говорили, — тихонько произносит старик. — Каждый день в четыре утра они принимались без умолку твердить о своем Сафре, своем человечестве и Мазове...»

«Они были настоящими солдатами. А мы по сравнению с ними — просто говном на палке. Они были маленькими и ...» Он замолкает. Слова бесследно растворяются на его губах.

«За Сафр — и за все человечество?»

(Шепотом.) «Куно, я знаю серейский».

«Зашибись. И че пишут?» В его голосе сквозит недоверие.

Убрать винтовку. (Подвести итоги.)

Старик по-прежнему отслеживает взглядом каждое твое движение. Его левая рука внезапно дергается...

Какая-то непроизвольная реакция? Двигается он немного странно...

Это очень похоже на орудие убийства. И может быть использовано против него позже.

Это очень похоже на орудие убийства. И может быть использовано против него. Чтобы получить признательные показания. В подходящий момент.

«Винтовка под гильзовые патроны калибра 4,46 мм».

«Модель и калибр совпадают», — кивает лейтенант, бросая взгляд на винтовку.

Ему это нравится.

«Гильзовые патроны военного класса. Эффективны в боевых условиях, хорошо подходят для поражения очень, очень далеких целей...» — эта речь предназначается прежде всего старику.

Он говорит, растягивая каждое слово. Наслаждается процессом.

«Хм-хм». Старик причмокивает губами.

«Спрашиваю еще раз, Дрос. Полковник. Нам нужно поговорить о том, как ты убил его».

«Видел еще что-нибудь, что тебе не нравилось?»

Проанализировать язык тела.

«Эти слова: „Будущее учит быть одиноким“...»

«Настоящая музыка, настоящий пролеткульт, — кивает он. — Вот что такое La Revacholière, а не эта ваша рок-н-ролльная мизантропия. Chanson de soldat черно-белой армии».

Марш...

Забудь об этом на минутку. Сперва нужно разобраться с тем, что он тебе сказал.

«Что такое La Revacholière?»

«Это гимн мировой революции». Он продолжает пристально смотреть в небо. «Один из трех».

«В Грааде пели „Храбрые дети, любимцы истории“, а в Синьяо...» Он пытается вспомнить, но у него не получается. «Какую-то самарийскую херню, я полагаю».

В Синьяо пели «Мальчишка с косой» или «Золотое солнце».

«И что там поется? В песне?»

«Что же там пелось...» Он смотрит на свою винтовку у тебя в руках и медленно покачивает головой.

«Что-то про кроликов, не знаю... Не помню. Это уже неважно. Теперь ее некому петь».

Он как-то дергано машет рукой, раздраженный тем, что ничего не помнит. По его телу проходит едва заметная дрожь.

Эта песня была дорога его сердцу. Он злится, что забыл ее.

«Раз кролей я могу стрелять, то и фашистов, знать, могу». Такие там слова.

«Я тоже многого не могу вспомнить».