Разговор · Долорес Деи

«Да, Гарри, это я», — вздыхает она.

Это означает «боль».

«Ты — это символ боли».

«Замечательно. Теперь я еще и символ боли». Улыбка мгновенно исчезает с ее лица. Воздух остается таким же холодным.

Я не хочу этого говорить.

Почему? Ведь dolor действительно это означает.

Это Долорес Деи — и все тут.

Таинственная улыбка у нее на губах становится все шире. Словно она, увлеченная какой-то приятной и успокаивающей мыслью, забыла о твоем существовании. Потом она замечает тебя — и улыбка тут же пропадает.

Сейчас будет СМЕРТЕЛЬНЫЙ УДАР.

«Это был не я. Это была моя рука». (Поднять правую руку.) «Это мои пальцы тебе позвонили».

«Не надо им было этого делать. Правда, не надо. Я уже была в Мирове. В безопасности. В теплоте ночи. Укутанная будущей любовью. Там я думаю о тебе все меньше и меньше — проходят недели, а я ни разу не вспоминаю тебя...»

«Уже не недели — месяцы. А скоро будут и годы без боли. Я сижу здесь, в Мирове, преисполняясь священного блаженства и благодарности, — я кладу руку на живот и улыбаюсь...»

«Давай поговорим О ЧЕМ-ТО ДРУГОМ».

«А ничего другого нет».

«Ты моя жена».

«Нет, Гарри», — качает она головой.

«Мы были женаты. Ты написала мне письмо, которое я выбросил...»

«Не женаты. Мы были обручены и жили в небольшом домике на окраине Центрального Джемрока, у озера, образовавшегося, когда в начале 20-х разорвало магистральную трубу. В конце улицы, что называлась...»

Улица встает у тебя перед глазами, с потрескавшимся асфальтом и кленовыми листьями, шуршащими под ногами. Над головой — ореолы уличных фонарей, сгорбленные тени тащат домой сумки со снедью. В крохотном домике на углу светятся окна».

«Вояджер-Роуд».

«Вояджер-Роуд, дом 21А, — печально кивает она. — Как давно это было. Это было миллион лет назад, Гарри... нет, сто миллионов лет. Я любила тебя сильнее, чем ты способен представить. Я любила тебя, как никто и никого не любил».

«Но это все прошло и ничего не осталось. Мы ничего не построили, не завели детей. Мы живем в самом холодном из миров, Гарри, который несется по орбите самой далекой звезды. Это агония... просто агония, — она медленно качает головой. — Мне очень нужно на аэродром».

«Я понял, понял. Тебе надо на аэродром».

«Мне очень, очень, очень надо туда попасть. Ни одному человеческому существу за всю историю мира не надо было попасть на аэродром так сильно, как мне сейчас. Понимаешь, Гарри...»

«Мне надо попасть туда даже сильнее, чем я тебя когда-то любила. А это о многом говорит».Она смотрит на свой чемодан.

«Я отпущу тебя, когда ты ответишь на все мои вопросы».

«Вопросы те времена не вернут, Гарри», — медленно качает головой она.

«Да хватит уже про свой ебучий аэродром!»

«Нет, Гарри. Ни одному человеческому существу за всю историю мира не надо было попасть на аэродром так сильно, как мне сейчас. Понимаешь...»

«Что?»

«Улицы, что называлась Вояджер-Роуд, — печально улыбается она. — Это было миллион лет назад, Гарри... нет, сто миллионов лет. Мы были так молоды... Я любила тебя сильнее, чем ты способен представить. Я любила тебя, как никто и никого не любил».

«Я не хочу слушать. Остановись!»

«Это было сто миллионов лет назад, Гарри... Нет, даже тысячу миллионов. Практически на другой планете». Она задумчиво смотрит на свой чемодан. «Я тебе уже говорила, как сильно мне нужно попасть на аэродром?»

«Ты... — показываешь ты себе на голову, — ты мой траур».

«Траур? Я не понимаю...»

«Наверное, так даже лучше».

«Да. Я совершенно уверена, что так лучше».

«Я в трауре. Я оплакиваю тебя, хоть ты и не мертва».

«Господи, Гарри. Прекрати! Я не желаю ничего слышать о трауре, об оплакивании живых людей — обо всем вот этом!»

«Я больше так не могу. Мне не восемьдесят лет, мне тридцать два. Люди в моем возрасте не должны никого оплакивать...» Она выдыхает — скорее сердито, чем печально.

Это... пожалуй, слишком. Ощущение такое, будто ребра сдавили сердце.

«Хорошо. Кажется, у меня будет сердечный приступ».

«Тогда для чего мы все это делаем?» — советница королевы Сюресны вздыхает и опускает глаза на потрескавшийся асфальт.

«Это так больно...»

«Тогда для чего мы все это делаем?» — советница королевы Сюресны вздыхает и опускает глаза на потрескавшийся асфальт.

Со стоном потереть грудь.

Советница королевы Сюресны вздыхает и опускает глаза на потрескавшийся асфальт. Она ничего не может поделать с твоей болью в груди.

«Впрочем, если подумать, то ты — Долорес Деи, правящая владычица территорий Мунди и Островалии, — и никто более». (Подвести итоги.)

«Да, Гарри, это так. Моя жизнь стала намного лучше, когда я сделалась правительницей известного мира...» Она подтягивает серебристый рукав одеяния, чтобы посмотреть время на часах. «Черт, я ужасно опаздываю. Мне пора бежать, Гарри».

На ее худощавом маленьком запястье крохотные золотые часы с красным ремешком..

«Ты просто злобная макака. Мы все — просто злобные макаки».

«Ты не должен ненавидеть весь мир». Она оглядывает освещенную вечерним светом улицу. «Разве ты не видишь, какой он добрый и прекрасный? Мне некогда разбираться с твоим пессимизмом, ведь на остановке сейчас так много людей... Они все едут на аэродром».

«Забудь на минуту об аэродроме... Я проиграл. И проиграл я тебе».

«Но это не было битвой. Я с тобой никогда не сражалась».

«Я не хотел с тобой сражаться. Ты была макакочкой, которую я любил».

Она качает головой. «Хватит уже про макак. Это нас ни к чему не приведет».

Ты сказал ей, что любишь ее. Она должна почувствовать хоть что-то.

«Да, ты права. Во мне говорит паранойя. Между нами нет противостояния».

«Ты прав, сперва я была на тебя зла. Но это больше не так, правда. У меня сейчас хорошая жизнь...» Она оглядывается через плечо.

«Это всегда битва. Сражение крошечных макакочек. И кто-то обязательно проигрывает».