Разговор · Асель

«Ну, знаешь, шизанутое дерьмо, которое у них там происходит. Богатеньким нравится. А люди в Кёнигштайне в основном богатые».

«Знаешь, не уверен, что это как-то улучшило ситуацию».

«Ага, мне жаль, — кивает она. — На самом деле, может, тебе лучше и правда забыть об этом. Это лишь мое мнение. Если чешется, не чеши».

Ага, но ведь чешется! Да как сильно!..

«Ну, спасибо тогда за сеанс психотерапии».

«Да не за что. — Она на секунду задумывается, потирая подбородок. — Хотя, может, тебе и правда лучше не вспоминать об этом. Это лишь мое мнение. Если чешется, не чеши».

«Погоди, что ты имеешь в виду под избирательной памятью?»

«Ну, знаешь, когда мне больно, я просто хочу поскорее забыть о том, что причинило мне боль. В этом плане избирательная».

«Я думаю, дело скорее в том, что я напился до таких чертей, что напрочь стер всю память об этом мире».

«Ага, или так. Я однажды так сильно обдолбалась... бухлом, что тоже всё забыла».

Совершенно очевидно, что «обдолбалась» она не только «бухлом».

«Или, может, у тебя просто с психикой не в порядке. Какая-нибудь хрень типа Кёнигштайнской дрочки».

«Ты права. Лучше от этого не становится».

«Но как так вышло, что ты ничего не помнишь? Это что, типа, у тебя такая избирательная память?»

«Ага, уверен. Разве иначе меня зацепило бы так сильно?»

«Не-а. По нулям».

«Не помню».

«Не помнишь? — Кажется, она тебе поверила. — Похоже, ты серьезно грузишься из-за этой chica... Может, тебе удастся вспомнить про нее хоть что-нибудь?»

«Во-первых, они немного пахнут жвачкой. Я до сих пор слышу этот запах, даже несмотря на всё это... дерьмо».

«Ну ты даешь, дядь. — Она удивленно поднимает бровь. — Довольно символично, тебе так не кажется?»

«Да, я тоже подумал, что это очень символично».

«Ладно, что еще?»

«К черту всё это. Вопросы. У меня есть вопросы. А у тебя — ответы».

«Да, конечно... Что ты хочешь узнать?»

«Нет. А что?»

«То, что когда-то было сладким, но потом превратилось в дерьмо. Очень даже символично, на мой взгляд. Ладно, что там еще?»

«Не могу сказать, что мне многое удалось повидать, однако судя по тому, что я видел, социальная справедливость — очень незрелое понятие. Звучит довольно либерально... А потряхивает меня от трудностей, с которыми людям приходится сталкиваться. Ох, как же меня трясет от этого».

«Да, дядь, ужас какой-то», — не особо убедительно соглашается она.

«Мне просто тошно думать об этих тысячах... миллионах... миллиардах? А сколько вообще людей?»

«Эм...»

«Сколько людей живет в этом мире?»

«Три целых шесть десятых миллиарда, не считая жителей Соли».

«Да ну! Так много?! У меня просто слезы из глаз, когда я думаю об этих 3,6 миллиарда людей и еще бог знает сколько их там в Соли, сокрушенных под гнетом тирании рынка».

«Да, да, просто ужасно, — кивает она. — Но ты уверен, что дело в этом? Может, просто тоскуешь из-за какой-нибудь телочки?»

Хм-м-м... возможно?

«Абсолютно уверен. А теперь позволь мне задать тебе пару вопросов, с которыми я сюда пришел».

«Давай».

«В городе живут миллионы, так что в мире должно быть больше. Кажется, я когда-то знала точную цифру...»

«Так много миллионов, что не сосчитать — и все задавлены тиранией рынка. Чудовищно!»

«Ага, думаю, дело в этом. А теперь я хотел бы задать тебе несколько вопросов на совсем другую тему».

«Все сидят на шее у предпринимателей. Те, кто делает дело, закованы в кандалы».

«Что? Серьезно?»

«Ага, оставили бы уже их в покое! В этом городе вообще нанимать некого. Не-ко-го. Неудивительно, что все тут бедны как церковные мыши».

«То есть тебя так гложет мысль о том... что у богатых недостаточно денег?»

«Можешь сколько угодно закатывать глаза, но станем ли мы от этого ближе к инновационной экономике? Я не могу похвастаться тем, что многое повидал в этом странном мире, но я знаю одно: с такими налогами — точно не станем!»

«Тогда ты точно мало что видел в этом странном мире, потому что у нас вообще нет никаких налогов на доходы. Только 20 % налог на добавленную стоимость и... всё».

«Ничего подобного! Ты и понятия не имеешь, сколько на самом деле у нас налогов, ты ведь их никогда не платила! Есть куча всяких скрытых, невидимых глазу налогов. Смотри, вон один из них!» (Показать на море.)

Она испуганно вздрагивает и смотрит на море. Однако ее взгляд не встречает никаких схем непрямого налогообложения. Она снова поворачивается к тебе.

«У тебя есть какие-то проблемы с... налогом на морских чудищ?»

«Нет. Дело не только в налоге на морских чудищ. Все они вместе взятые душат рост экономики».

«Ага. — Она берет себя в руки. — То есть все это не имеет никакого отношения к... ну, не знаю... к какой-нибудь телочке?»

«Думаю... это все из-за иностранцев, которые занимают наши рабочие места».

«Что? Серьезно?»

«Ага. Я считаю, когда-то мы были гордым народом. А теперь всё это интернационалистическое дерьмо поставило Ревашоль на колени».

«Так вот оно что, дядя. — Она кивает. — Вот почему ты так ревел по поводу шапки, орал о восстановлении авторитета. Национальная гордость».

«Вся беда в иностранных идеях, которыми тебе запудрили мозги. Ты даже не осознаешь, что стоишь на коленях, в прямом смысле! Наши женщины... их в прямом смысле поставили на колени!»

«Дядь, это только потому, что у меня тут оборудование на земле».

«Я абсолютно точно против того, чтобы наши женщины стояли на коленях в снегу, в то время как другие претворяют в жизнь свои космополитические аферы». (Кивнуть в сторону палатки.)

«Или... или... Скажу как есть: дело точно не в том, что у тебя проблемы с телочками? С какой-нибудь конкретной телочкой?»

«Люди постоянно ставят свои корыстные интересы превыше всеобщего блага».