Разговор · Самообладание

«Знаешь, по поводу Рене...»

«Да, где он?» Старик напрягается. «Надеюсь, его артрит не грозит инвалидностью. И он не заработал камни в почках. Он все еще может приходить, чтобы поиграть с шарами и получить пулю в голову, да?»

О боже мой, он за него переживает.

«Артрит у него разыгрался серьезно. На этой неделе он играть не будет». (Солгать.)

«Хе, да, конечно». Кажется, он немного расслабился. «Надеюсь, ему чертовски больно. Надеюсь, его прошибает кровавый пот. Наверное, для него это пытка — не бросать шары целую неделю...»

Он волновался за него.

Он напоминает старику его самого. Та же ненависть. Та же... Ты пытаешься придумать что-то еще, но нет. Только ненависть.

Они ветераны одной и той же войны. Где-то на западе Коул-Сити его враг лежит в темной комнате на металлических носилках. В Лоссуэр Мунисипаль. Его тоже это ждет. Скоро. Война между этими двумя наполовину окончена.

В 22 километрах к востоку, в Мартинезе, сателлит-офицер Жан-Эрон Викмар беспокойно меряет шагами причал. «Чем можно там так долго заниматься?» — вопрошает он.

«Полицейской работой?» — отвечает патрульный офицер Жюдит Мино со слабой надеждой в голосе. И робкой теплотой, которая слегка разбавляет холодный воздух, поднимающийся от воды...

Он пьян, думает она. И мы все это знаем. Но девушка все равно старается быть великодушной...

Он, кажется, обрадовался. Неужели старик переживал за Рене?

«Ладно, сменим тему...»

«Хе, да, конечно...» Он бормочет себе под нос: «Наверное, камень из почек выходит. Надеюсь, он ужасно мучается. По крайней мере, хоть шары свои бросать не может...»

«Рене мертв. Умер от старости пару дней назад».

«Нет...»

«Да».

«Я ждал слишком долго...» Старый коммунист смотрит на тебя дрожащими от шока черными глазами. «Я ждал слишком долго, и теперь он мертв».

«Мне жаль, господин Дрос, — мягко произносит лейтенант. — Я понимаю, что вы его давно знаете».

«Теперь все мертвы» Старик качает головой. «К черту всё...»

Если бы он действительно хотел его убить, он давно бы сделал это. Если принять во внимание состояние его здоровья, черных дней на этом острове хватало.

«У тебя было множество шансов убить его».

«И я все проморгал. Какая теперь разница. Его нет. Обратился в прах».

Он напоминает старику его самого. Та же ненависть. Та же... Ты пытаешься придумать что-то еще, но нет. Только ненависть.

«Ты в порядке? Можешь продолжать?»

«Думаешь, я не видел, как люди умирают? Да это все, что я видел, все, что они умеют. Ебаться и умирать. И все наши планы. Любить. Колонизировать Серость. Это все проёбано...»

Он не в порядке. Это еще один черный день в бесконечной череде черных дней. Что-то непонятное поддерживает его, заставляет жить дальше...

...идея. Которую внушили ему взрослые с помощью радио и листовок с красивыми буквами, когда он был еще подростком: все возможно. Если бороться.

А потом он проиграл. Как и все они.

Не похоже, что он в порядке.

«Ты переживал за него?»

«Все люди переживают друг за друга». Старик слегка заводится. «Я переживал за то... чтобы у него голова взорвалась. А теперь... черт бы побрал эту жизнь».

«Мне жаль».

«Да пошел ты...» Старый коммунар смотрит в землю, видимо, обращаясь к острову, на котором вы находитесь.

«Я пошутил...»

«Нет, не пошутил! Он не мог просто пропасть так надолго...» Старый коммунист смотрит на тебя дрожащими от шока черными глазами. «Я ждал слишком долго... Я ждал слишком долго, и теперь он мертв».

«Хм-м-м... А расист у ворот, накачанный стероидами?»

«Да, стероиды. Расист на стероидах».

«Понятно».

«Стероиды и радиопередачи...» Его речь превращается в угрюмое бормотание: «Наверное, этот Ревашоль 98AM, который просвещает люмпенов, полное говно...»

«Ты говоришь о Головомере, да? Каково твое мнение о нем?»

«Каково мое мнение? Думаешь, у богачей есть мнение по поводу всей этой идиотии? Богачи транслируют свое мнение по радио?»

«Нет. Богачи смотрят на недвижимость и лапают своих детей. Увязая в трупах...»

Ха, ну да, но один из них был там. Почему он там был, если тебе не полагается иметь своего мнения?!

«Тогда почему один из них был там?»

«Ковырялся в расовом вопросе... Вы, марионетки Моралинтерна, пляшете под дудку четвертого канала, помогая богачам дурить вас этой бессмыслицей».

«Думаешь, богачей волнуют ваши мелкие расовые игры? Они правят миром. И смеются над вашими внутренними монологами». Он утыкается взглядом в погасшие угли.

Постой минутку. Поговорим серьезно.

«Погоди, поговорим серьезно. Это реальный мир, а в реальном мире, если твоя кожа определенного цвета и ты высказываешь какие-то мысли, это имеет значение».

«Я видел реальный мир. В 6-м году. Как развевались флаги. Как маршировали молодые люди, которые были добры друг к другу. Они мечтали о миллионе лет жизни среди звезд. А это... — он опускает глаза и смотрит на золу. — Это поступь Серости».

«Поступь Серости?»

«Конец, — кивает он. — Серость поглотит весь мир. Море, небо, город. Уже скоро. Не о чем тут серьезно говорить». Он качает головой. «Мы скоро исчезнем».

«Понятно».

Ну нет. Достаточно. Так мы ни к чему не придем.

«Ты прав. Я тоже здравомыслящий человек, на которого Головомер не имеет никакого влияния».

«Странно, что ты продолжаешь возвращаться к этому предмету. Вы, моралисты, просто в каком-то неописуемом восторге от темы расы. И это помогает правящему классу надувать народ».

«Богачам плевать на внешний облик. Они правят миром. И смеются над вашими внутренними монологами». Он утыкается взглядом в погасшие угли.

«А вот у меня есть мнение по поводу Головомера, которое людям необходимо знать. И оно не положительное».

«Вы, моралисты, — все как один криптофашисты, все в неописуемом восторге от этой затасканной расовой темы. Помогаете правящему классу дурить народ этими безумными передачами на четвертом канале».

«А ты заметил, что он не...» (Указать пальцем на свое лицо.)