Разговор · Самообладание

«Не старый? Не алкоголик? — После каждого слова он прищуривается чуть сильнее. — Не фашист?»

«Нет. Я хочу сказать...» (Продолжать указывать себе на лицо.) «Не красновато-розового цвета, как я».

«Ты просто одержим своей внешностью, — качает он головой. — Потому что это все, что у тебя осталось. Богачи обобрали тебя до нитки. Ну, еще бутылку оставили».

«И бросили здесь — тыкать пальцем себе в лицо. Богачи управляют и тобой, и миром. И смеются, глядя на вашу суету». Старик бездумно смотрит на погасшие угли.

«Да».

«Не все такие, — кивает он. — Многие еще и молодые. Богачи отобрали все у вас, голодранцев. Кроме бутылки...»

«А еще этот ваш расовый бред. Это тоже вам позволили оставить, чтобы вы продолжали балаболить на четвертом канале, помогая богачам и уничтожая солидарность рабочих». Он утыкается взглядом в погасшие угли.

«Кстати, я интернализировал его weltanschauung».

«О, я уверен в РГМ все интернализировали неслабую порцию расизма. Тебе не нужно об этом рассказывать, это и так видно. Только и твердишь о каком-то типе, измеряющем головы...»

Лейтенант кивает тебе, будто говоря: «Продолжай».

Продолжай говорить о типе, измеряющем головы. Разговоры о политике неплохо развязывают ему язык.

Куно, прищурившись, смотрит вдаль, совершенно сбитый с толку. «Вальтер-шланг?» — шепчет он себе под нос.

«Ты говорил что-то о статуе на перекрестке и сифилисе?»

«Фриссель Первый, Филипп Второй — какая разница? Одни сифилитичные убийцы. Я больше не хочу об этом думать. Я устал, устал от всего!»

Пламя гнева в нем угасает. Он устал, устал от всего...

«Сифилис — это заболевание, которым Филипп II заразился в борделе, — выплевывает старик. — Эта статуя — просто мерзость».

«Хорошо. Ну, раз мы с этим разобрались...»

«Угу», — бормочет он, прислушиваясь.

«Мерзость?»

«Инфекция добралась до его мозга, и он спустил миллиарды на игристое вино, cocainum и памятники самому себе. Его сын Филипп III заразился сифилисом в утробе...» Он втягивает воздух, хрипя от ненависти.

Технически это возможно, хотя Филипп III не был сифилитиком. Он просто был безумен.

«И он все равно правил Ревашолем целых двадцать пять лет! Мы потеряли два миллиона жизней, чтобы свалить этот режим и эти уродливые статуи. Их были целые сотни...»

«Но эта на месте».

«Какое остроумное замечание! – выплевывает он. — Действительно на месте. И знаешь, почему?»

«Потому что циничные хлыщи-рекламщики возвели разрушенную версию».

«Вот именно. Какие-то тараканы-рекламщики возвели циничную разрушенную версию. Мы уничтожили ее честной пролетарской пластичной взрывчаткой — и вот она снова здесь...» Он с отвращением качает головой.

«Искусство — это буржуазная выдумка. Оскорбление для человечества. Все музеи нужно сровнять с землей, а художникам дать по 30 лет исправительных работ в Екокатаа».

Погоди-ка, пулевое отверстие в сердце Филиппа! В статую стрелял он!

Должно быть, так и есть. Он уже доказал, что может произвести гораздо более сложный выстрел.

Забудь об этом! В твоем мозгу бродят куда более замечательные мысли! Возможно ли, что...

«На самом деле это даже не разрушенная версия, а памятник моменту взрыва».

«О чем ты?» Старый коммунар склоняет голову набок.

«Неважно».

«Больные любители буржуйского искусства...» Он отмахивается от тебя.

«Это больше не памятник Филиппу III, это памятник взрыву памятника Филиппа III».

«Что за безумие?» В его глазах загорается сумрачный огонек.

Лейтенант, склонив голову набок, тоже смотрит на тебя каким-то странным взглядом.

«Это не безумие. Это памятник вашему делу. Вашей программе по избавлению Ревашоля от статуй».

«То есть ты хочешь сказать, что... теперь это коммунистический памятник?»

И это еще не все.

«Ну не знаю. Возможно, эта теория притянута за уши».

«Конечно, притянута. Это все больные буржуазные мечтания. Им лишь бы денег заполучить, ни на что не отвлекаясь». Он отмахивается от тебя. «Всех художников нужно погрузить на поезд до Екокатаа».

«Как всегда у левых — подлые репрессии в отношении своих же сторонников».

«Это обычное дело — перемещать рабочую силу в соответствии с нуждами страны. Все так делают. Это называется „расселение“». Он качает головой и бормочет: «Эти фашисты от искусства вечно нагоняют страху...»

«Ну не знаю. А можно так не делать?»

«Не изображай ранимость. Это обычное дело — перемещать рабочую силу в соответствии с необходимостью. Все так делают. Это называется „расселение“». Он качает головой и бормочет: «Какой-то фашист от искусства...»

«Конечно. Прямо в Екокатаа».

«Знаешь, а ты все меньше напоминаешь либераста. Возможно, я ошибался... — Он меряет тебя взглядом своих черных глаз. — Возможно, в тюрьму меня отведет такой же коммунист-мазовист. Как и следует».

«Как ты и заслуживаешь. В коммунистическом стиле».

«Этому старому ревизионисту прямая дорога в Екокатаа, — слегка кивает он тебе. — Наконец-то я смогу искупить свои грехи: ревизионизм, реакционные помыслы, дезертирство...»"

Он все еще не верит, что ты сторонник социал-экономического мазовизма, но даже намек на это дарит ему некоторое утешение.

И даже чувство товарищества. На секунду он перестает чувствовать себя одиноким. Но эта секунда проходит.

«Ты ошибаешься. Я не коммунар. Я коп».

«Для копа из среднего класса ты довольно неплохо выжимаешь информацию из старого дезертира-ревизиониста. Ну давай», — он согласно кивает.

«Угу. Прямо в карьер. Или на очистку от радиации в Северной земле».

«Что ж...» Старый коммунар оценивающе оглядывает вас обоих, не зная, что и думать.

В нем зарождается крупица сомнения. Возможно, этот коп... нет, не может быть. Это пока что спасает тебя в его глазах.

«Да».

«Возможно, ты прав». В его темных глазах внезапно отражается понимание. «Так вот и работает диалектика. Но ты должен уяснить, что искусство — это все равно буржуазный атрибут».

Он откашливается и добавляет сиплым голосом: «И всех причастных нужно сослать в Екокатаа».