Разговор · Самообладание

«Да. Больше того, эти люди из дизайнерской конторы, скорее всего, тоже левые. Такое часто бывает».

«Наши плакаты и правда всегда были самыми красивыми... Возможно, ты прав». В его глазах отражается понимание. «Так вот и работает диалектика. Но ты должен уяснить, что искусство — это все равно буржуазный атрибут».

«Закончим со статуей. Скажи-ка...»

«Этот жиртрест из профсоюза позволил, чтобы ее там поставили. Продажный урод. Наверное, здоровенный чек за это получил и с представителями закона поделился...»

Обвинение в коррупции. Быстро смените тему, офицер! Переведите стрелки на него.

Хм-м-м... У него явно особое мнение по поводу руководства профсоюза.

«Это был ты. Ты стрелял в статую. У нее в сердце пулевое отверстие...»

«Так и есть, — кивает он. — Бесполезный сентиментальный жест. Надо было сберечь пулю для уродливого монстра либерального капитализма. Довольно позорно вышло...»

«Да. Позорно». Лейтенант что-то быстро чиркает в записной книжке. «Стольких нужно было наказать, правда, детектив?» Он оборачивается к тебе.

У тебя такое чувство, что ты что-то забыл... Ладно, неважно. Продолжаем!

Погоди! Внезапно тебе приходит на ум... может быть, все не так, как кажется?

Пулевое отверстие в статуе Филиппа... ему выстрелили в сердце. Это сделал он?

«Потому что вы забыли ее уничтожить?»

«Забыли?! — Он разводит руками. — Каждую из 141 статуи Филиппа партия разнесла пластичной взрывчаткой. Мы очень педантично выполняли этот приказ. Нет...» Он указывает в сторону города.

«Какие-то тараканы-рекламщики решили в складчину возвести новую, ироничную версию». Он с отвращением качает головой. «Искусство — это буржуазная выдумка. Оскорбление для человечества».

Сказать: «Потому что королевское величество священно, и статуи его невозможно разрушить». (Но иронически.)

«Нет, какие-то циничные тараканы-дизайнеры возвели новую, ироничную версию. Мы уничтожили ее честной пролетарской пластичной взрывчаткой — и вот она снова здесь, ухмыляется...» Он с отвращением качает головой.

«Не знаю».

«А я знаю. Какие-то тараканы-рекламщики решили в складчину возвести новую, ироничную версию. Мы уничтожили ее честной пролетарской пластичной взрывчаткой — и вот она снова здесь, ухмыляется...» Он с отвращением качает головой.

«Потому что королевское величество священно, и статуи его невозможно разрушить».

«Король был больным от рождения развратником. Партия взорвала его памятники пластидом. А этот был особенно хрупким...» Он указывает в сторону города.

«И вот какие-то тараканы-рекламщики решили в складчину возвести новую, ироничную версию». Он с отвращением качает головой. «Искусство — это буржуазная выдумка. Оскорбление для человечества».

«Кровопийца-лугару на своей яхте. Что такое лугару?»

«Да кого это волнует?» Кажется, этот предмет его больше не трогает.

«Твоя обожаемая Джойс Мессье. Лугару. Кровопийца. Такие женщины, как она, кормятся энергией молодых мужчин из рабочего класса. А те ей позволяют».

«Просто не верится, какие бывают инертные люмпены. Они просто позволяют ей разъезжать на своей маленькой лодочке. Никакого насилия, даже не ограбили ни разу. Пролетарии потеряли страсть к справедливости...» Его голос слабеет от разочарования.

Если бы только у него были патроны.

«Твоя обожаемая представительница грузовой компании — лугару. Я ее видел. Такие женщины, как она, кормятся энергией молодых мужчин из рабочего класса. А те ей позволяют».

«Лугару, кровопийца, богатая шлюха на своей яхте».

«А, ты про представительницу компании».

«Такие женщины, как она, кормятся энергией молодых мужчин из рабочего класса, — кивает он. — А те ей позволяют...»

«А, ты про Джойс».

«Бум-бум-придурки на льду...»

«Придурки, подсевшие на буржуйскую культуру. Что тут еще скажешь? Я таких навидался — вылезают, как черви после дождя». Он резко взмахивает рукой от досады.

О, старому хардкорщику есть что сказать.

«Верно. Что еще можно сказать про этот бит».

«Бит... — фыркает старик. — Агрессивный буржуйский новояз. Даже музыка пропагандирует убийство. А саксофон — вообще антикоммунистическая зараза...» Порыв ветра с моря уносит его слова.

«Реакционный бит». (Кивнуть.) «Над ним еще работать и работать».

«Мне кажется, сейчас неподходящее время для этого, офицер», — пытается прервать тебя лейтенант...

...но тщетно!

«По-моему, это довольно прогрессивный бит».

«Мне кажется, сейчас неподходящее время для этого, офицер», — пытается прервать тебя лейтенант...

...но тщетно!

«Отличный традиционный ревашольский бит. Ничего придурочного тут нет».

«Мне кажется, сейчас неподходящее время для этого, офицер», — пытается прервать тебя лейтенант...

...но тщетно!

Что тут еще сказать? Тебе всегда есть что сказать.

«Точно». (Не делиться своими мыслями.)

«Я и по радио слышал такой же бум-бум. Все тот же агрессивный декаданс, уже в сотый раз... Мизантропия под маской культуры».

«Я пустил их в церковь. Весь бум-бум теперь там».

«Мне кажется, сейчас неподходящее время для этого, офицер», — пытается прервать тебя лейтенант...

...но тщетно!

«Я все видел, — кивает старик. — Им самое место в этом свинарнике. С омерзительными саркофагами. Все церковники как один педофилы...» Порыв ветра с моря уносит его слова. Старик смотрит на прибрежную церковь.

«Это я увел их со льда».

«Мне кажется, сейчас неподходящее время для этого, офицер», — пытается прервать тебя лейтенант...

...но тщетно!

«Я тебя видел, — кивает старик. — Не думал, что ты гордишься тем, что прогнал умственно отсталых бродяг». Он пожимает плечами. «Но таковы уж законы собственности. Я не удивлюсь, если завтра на льду образуется магазинчик „Фриттте“...»

«Под петухом в форме ты имеешь в виду Рене?»

«Каждое, блядь, утро, целых тридцать четыре года...» Он злобно скалится. «Кидает эти шарики. Один шарик об другой... Я всегда терпеть не мог эту игру. Это не пролетарская игра. Мне плевать, что говорят по Радио Июнь».

«Роялистская нечисть любила эту игру больше жизни! Тук-тук, — он изображает звук сталкивающихся шариков, — на том берегу каждый день. И эта попугайская форма! Я уже молчу о том, что он предал свою расу. Любитель петанка и предатель расы».