Разговор · Самообладание

«Так-так. Давай-ка успокоимся, пока ты окончательно не развоевался».

«А с кем тут воевать? С поганой нечистью?!» Его рука трясется от гнева. «Мне нравится, что он там. Напоминает мне обо всем, за что мы сражались. По крайней мере, мы убили этого Фрисселя и его рыцарей...» Его речь прерывает приступ кашля.

Просто кивнуть.

«Я его помню... — Старик указывает на свой черный глаз. — Помню его по La Noce. То есть не его лично, но таких, как он. Их были целые десятки тысяч. Я думал, мы их всех положили до подхода либералов. Видать, одного пропустили...»

«Вот этого». Он указывает трясущимся пальцем в сторону кратера возле площади, где стоит одинокая сосна.

Сегодня под сосной нет ни души... Даже Гастон не пришел.

«Там никого нет...»

«Такой пухляш. Как фазан, — старик тебя не слушает. — Так и просится под пулю». Он ухмыляется и тихонько шепчет: «Пожалуйста, господин Дрос, пристрелите меня».

Хищнический голод в его голосе выдает настоящую страсть.

«Так, вот теперь точно стоп. Успокойся».

«Успокоиться? Да я и не злюсь...» Его рука все еще дрожит. «Я его обожаю. Он напоминает мне обо всем, за что мы сражались. По крайней мере, мы убили этого Фрисселя и его рыцарей...» Его речь прерывает приступ кашля.

«Ты хочешь его убить?»

«Пока нет. Мне нравится наблюдать, как он вышагивает, смотреть в прицел на его медали, — он продолжает улыбаться. — ...прямо ему в лицо и просто... играть со спусковым крючком. Думать об этом. Это как карамелька, тающая на языке...»

Лакомый кусочек, который он оставил на потом... Старик любит растягивать удовольствие.

«Оставил самое вкусное на потом?»

«Да, он по-настоящему сладкая карамелька. Лакомый кусочек. На черный, самый черный день. Когда я засовываю ствол винтовки себе в рот. А потом думаю: нет, не трать пулю понапрасну. Накорми этим свинцом петушка Рене. За тех мальчишек, что он убил. Потом я смотрю, как он кидает свои шарики, и вдруг чувствую себя...» Он испускает тоскливый вздох.

«Лучше. Я даже спрятал одну пулю, чтобы у меня всегда был заряд. Для него...» Он смотрит на другой берег и морщины на его лице разглаживаются. «Что-то в последнее время его не видно... Наверное, артрит разгулялся. Старый мудак...»

Если он узнает, это может вывести его из равновесия. Ты уверен, что выяснил у него все, что можно?

В нем тут же вспыхивает волнение. Рене напоминает старику его самого. Та же ненависть. Та же... Ты пытаешься придумать что-то еще, но нет. Только ненависть.

Они ветераны одной и той же войны. Где-то на западе Коул-Сити его враг лежит бездыханный в темной комнате на металлических носилках. Его тоже это ждет. Скоро. Война между этими двумя наполовину окончена.

В 22 километрах к востоку, в Мартинезе, сателлит-офицер Жан-Эрон Викмар беспокойно меряет шагами причал. «Чем можно там так долго заниматься?» — вопрошает он.

«Полицейской работой?» — отвечает патрульный офицер Жюдит Мино со слабой надеждой в голосе. И робкой теплотой, которая слегка разбавляет холодный воздух, поднимающийся от воды...

Он пьян, думает она. И мы все это знаем. Но девушка все равно старается быть великодушной...

Кивнуть.

«Да, он по-настоящему сладкая карамелька. Лакомый кусочек. На черный, самый черный день. Когда я засовываю ствол винтовки себе в рот. А потом думаю: нет, не трать пулю понапрасну. Накорми этим свинцом петушка Рене. За тех мальчишек, что он убил. Потом я смотрю, как он кидает свои шарики, и вдруг чувствую себя...» Он испускает тоскливый вздох.

«Оставили самое вкусное на потом?» — бодрым голосом спрашивает лейтенант.

«Иногда Куно нравится сначала хорошенько рассмотреть брюшко. Просто рассмотреть это жирное брюшко...»

«Настоящий лакомый кусочек. На черный, самый черный день, — говорит он, практически пуская слюну. — Когда я засовываю ствол винтовки себе в рот, я всегда думаю: нет, накорми этим свинцом петушка Рене. А потом иду смотреть, как он кидает свои шарики. И внезапно чувствую себя...» Он выдыхает.

Просто кивнуть.

«Такой пухляш. Как фазан, который так и просится под пулю...» Он ухмыляется и шепчет: «Пожалуйста, господин Дрос, пристрелите меня».

Сегодня под сосной нет ни души...

«Ну не знаю насчет...»

«Диско... шлюхи?»

«Меня они больше не волнуют...» Он с отсутствующим видом смотрит на тростник. «Арестуй меня, и покончим с этим».

Видимо, смерть Рене стала для него настоящим ударом. Может быть, получится поговорить с ним о чем-то, что не требует большого количества злости... Потому что он иссяк.

«Шлюхи...» — только и может выдавить он. И даже это маленькое слово он протолкнул сквозь зубы с огромным усилием. Ненависть в нем так и клокочет.

Он, возможно, говорит о годах молодости Джойс. Ее компания, должно быть, слушала диско, когда приезжала сюда... Но сложно сказать с уверенностью.

А может быть, его тело и разум наконец начали отказывать...

«Рад, что мы это обсудили. А теперь...»

«Обсудили что?» Еще один дерганый жест. Его трясет...

«Рад? Это все в прошлом...» Он смотрит на пыль у себя под ногами. Все вокруг покрыто серой и грязной весенней порослью.

«Ты сказал, что профсоюз — социал-демократическая организация, а господин Клэр — социал-демократический клоун».

«Я не хочу говорить о сраных социал-демократах. Они все предатели. Безмозглые...» Он машет рукой, одновременно взволнованный и удрученный.

Рене не выходит у него из головы.

«Еще одно жуткое разочарование...» Он ковыряет золу. «Профсоюзы — это настоящие враги, истинные враги пролетариата, которые убаюкивают народную бдительность».

Разочарование... Это что-то личное. Он, видимо, хорошо знаком с семьей, руководящей профсоюзом.

«Кто разочаровал тебя? Эврар Клэр?»

«Эта страшная жаба? Да он жопу сам себе подтереть не может. Я говорю о мозговом центре. Об умнике».

Эдгар!

«Ты говоришь об Эдгаре? Брате Эврара?»

Старик фыркает и кивает. «Он толкает увлекательные речи про восстание и социальную основу. Наверное, того, что поумнее, отправили в университет в Жардане, где только и болтают про „конфискацию имущества“ и „гегемонию“...»

Этот Эдгар явно приседал ему на уши. Они наверняка встречались лично, слишком уж сильно старик его ненавидит.

«Ладно, понятно».

«Их первыми следует поставить к стенке, — выплевывает он. — Первыми к стенке. За то, что поддерживают работу капиталистических фабрик. Они должны уйти первыми, до своих хозяев...»

«Ты говорил с Эдгаром?»

«Его первым следует поставить к стенке...» Он перестал ковыряться в золе и теперь просто раскачивает головой.

«От Клэров не укрылся бы человек, который прячется у них на заднем дворе. Они знают обо всем, что происходит в Мартинезе».

Ну конечно. Возможно, он действовал по указке Клэров...

Не при напролом, сначала исчерпай другие темы, пусть он расслабится...

«И о чем вы говорили?»