Разговор · Гарт, управляющий кафетерием

«Хорошо. Хорошо, что вам жаль. Я больше никогда никого туда не пущу. Чего еще вы хотели?»

«Иди на хуй. Моя душа необъятна, и она всегда будет к ней возвращаться».

«Рад за вас. Я же больше никогда никого туда не пущу. Чего еще вы хотели?»

Тебе вдруг становится плохо. Перед глазами встают аккуратные петли письма.

Это ты о чем? Кто она? И почему тебе вдруг так плохо...

«Забудь, я хотел поговорить о другом».

«Как забыть? — Он перестает хлопать. — Это было незабываемо...»

«Ты просто не понял мой перформанс. Высокие ноты, например? Я специально давал им срываться, чтоб передать надрывную, усталую тоску».

«Понимаю. Вы специально дерьмово пели. Как свежо. Я больше никогда никого туда не пущу. Чего еще вы хотели?»

«Привет, — кивает он. — Я могу вам чем-то помочь?»

Опа-опа. Новая птица явно изменила его отношение.

«Я могу вам помочь?» Он поднимает бровь.

Вот же наглая сволочь — он знает, что тебе не попасть к себе в номер. Наверняка внутренне над тобой смеется.

Нет. Не хочу злиться.

КАКОГО ХУЯ?! Он смеется над тем, как ты прямо сейчас пытаешься не разозлиться, — РАЗОЗЛИСЬ.

«Ты надо мной смеешься?»

«...Что?»

Хорошо. Он начинает бояться. Делает вид, что не понимает, о чем ты. Не спускай ему.

«Ах ты лизоблюд мразотный, я тебе это не спущу. Никто не смеет смеяться над Законом!»

«Я что, весело выгляжу? Может, я улыбаюсь? Я знаю, почему вы беситесь. Потому что электронный замок не пускает вас в номер. И я нахожу это каким угодно, но не смешным».

«А знаете, почему? Потому что нет ничего смешного в неоплаченных счетах, когда заведуешь четырьмя заведениями. — Он с шумным выдохом складывает руки. — Но. Мы можем обсудить решение этой проблемы».

Меняя позу, он чуть вздрогнул. Не хочет показывать, но ты его припугнул.

Да ты посмотри на этого сучьего обоссыша. Так и напрашивается на то, чтоб его размазали по полу этого заведения.

Расслабься. Если ты вырубишь управляющего кафетерием, это не решит твою проблему с жильем — по крайней мере, стратегически.

«Сьто? Сьто?» (Спародировать его недоумение.)

«Дело в том, что ваша комната заперта, не так ли? В электронном замке? — В своей елейной всезнайской манере он переходит к сути. — Заверяю вас, я не вижу ничего смешного в неоплаченных счетах».

«Очень по-взрослому. Чего вы пытались добиться? — Он скрещивает руки на груди. — Вы же понимаете, что по-прежнему мне должны, так?»

Черт! А ноги были уверены, что мы ускользнули!

Звучит несправедливо. Ты продемонстрировал высочайшие навыки, ускользнув, как настоящий самарийский боксер.

Кстати, сам-бо — он же самарийский бокс — это набор изощренно-жестоких боевых приемов для одиночных схваток, происходящий с изолы Самара. Раньше в сам-бо входил широкий спектр боевых дисциплин, фыркает он, но вдруг меняет тон от стрельбы из лука до конных турниров, но сейчас так в основном называют эстетичные одиночные бои. «Как самарийский боксер» — значит скрытно, ловко и круто.

«Прости, бежать было безответственно. Пойми, я был в отчаянии».

«Знаете что? Пусть ваша дурацкая выпивка будет за счет заведения. Знаете почему? Потому что я знаю, что вам нечем за нее платить. А не потому что вы сбежали».

Он скрещивает руки на груди: «Но я все равно еще должен взять с вас за три ночи и разбитое окно — это ровно 100».

«То есть мир? Клево!»

«Не вполне клево. Вы по-прежнему должны мне 60 реалов за три ночи. Если к вечеру их не будет, я не пущу вас туда...» Он указывает наверх, на твой номер.

«Так чего вы хотели-то? Полагаю, раз пришли, то вам что-то нужно...»

«Не вполне клево. Вы по-прежнему должны мне 100 реалов. Если к вечеру их не будет, я не пущу вас туда...» Он указывает наверх, на твой номер.

«Я отрабатывал боевые приемы. Окно стало случайной жертвой. Платить за него я не буду».

«Ладно, вычту его из счета! Если хотите — спите в постапокалиптичных развалинах. Просто имейте в виду, другой номер я вам не дам».

«Спасибо за то, что пошел навстречу».

«Не благодарите. Вы по-прежнему должны мне 60 реалов за три ночи. Если к вечеру их не будет, я не пущу вас туда...» Он указывает наверх, на твой номер.

«Не благодарите. Вы по-прежнему должны мне 100 реалов. Если к вечеру их не будет, я не пущу вас туда...» Он указывает наверх, на твой номер.

«Погоди, а что вообще такое эти деньги?»

«Вы что, философ?»

«Вообще, это возможно».

«Деньги — это то, чем взрослые люди за всё платят. За номер в отеле, за... — он косится в журнал, — шесть бутылок „крепкого“ и девять пачек „Королевских Экстра“. В общем, мы их постоянно используем».

«Зачем они мне?»

«Для выживания, чтобы заплатить мне. Или вы хотите стать бомжом? Хотите? В Мартинезе негде больше остановиться, а снаружи — весенний холод. Деньги не делают счастливым, но они позволяют быть несчастным немного дольше».

«Закончатся деньги — умрете. Это так для всех устроено, для меня тоже. Поэтому и нужно, чтобы вы мне заплатили. — Он делает паузу и говорит — скорее самому себе: — Я не говнюк».

«Не думаю, что у меня вообще есть деньги. (Продолжить.)

Скрипя нейлоном, лейтенант Кицураги ищет что-то в карманах оранжевой куртки.

В переводе с копского: «Я не предложил заплатить за вас, потому что мне самому нечем».

(Показать ему найденные монеты.) «Это — деньги?»

«Да. Они».

(Пересчитать и отдать ему.) «Тут 10 плюс 10 плюс 20 — всего 40. Теперь с меня на 40 меньше, так?»

«Нет. Видите ли... — В его голосе слышится нота печали. — Это 40 сентимов. Сентим — валюта в сто раз меньше реала. Я их даже не возьму. Возвращайтесь, когда у вас будет 130 реалов».

«Ладно».

Он молча смотрит на монеты на прилавке.

На мгновение его антипатия отступает перед лицом сочувствия к тому, как малы твои деньги.

Какое... злодейство! Не злодейства ли исполнена пропасть, что пролегает между тем, что есть у человека, и тем, чего от него требуют?